arguendi (arguendi) wrote,
arguendi
arguendi

О русской России замолвите слово



Галковский бесподобен. МАСТРИД:

Я думаю, что в случае Америки и Украины зверушки нашли друг друга. Встать целиком на сторону украинцев в случае русско-украинского конфликта можно только при неподдельной и искренней симпатии к украинцам. В Европе, по крайней мере, восточной, украинцев хорошо знают и поэтому презирают. Помощь Киеву со стороны поляков или немцев насквозь лицемерна. Но в случае США это не так. Чего-то у Псаки или Нуланд по отношению к украинцам трепыхается искренне и неподдельно.

Думаю, дело в рабстве. Рабство не может быть своим, домашним. Раб всегда чужак.

Русские крестьяне были несвободны, и в некоторых областях России процветало настоящее крепостничество. Но помещики к крестьянам всегда относились как к своим. Менее всего это было равнодушное презрение. Крестьянам сочувствовали, они вызывали интерес. Да, при огромном социальном барьере (в своё время обычном для Европы).

Сетон-Томпсон искренне любил животных и написал замечательные повести об Уэбе, Домино, Вулли и Красношейке. Сетон-Томпсон также любил детей и написал прекрасные детские книги, не только о животных, но и о самих детях и детской психологии.

Как англичанин Сетон-Томпсон относился к животным и детям, так русский Тургенев относился к крестьянам, - и написал «Рассказы охотника», где в выходцах с самых социальных низов, в почти первобытных людях увидел яркие образы, и образы, их не расчеловечивающие, а наоборот увеличивающие человечность.

Уже это снимало социальный барьер. Если для польского помещика его украинский холоп был «песьей кровью», то русский помещик написал «Му-му», где увидел в бессловесном холопе Уэба и Вулли. Отсюда вытекала и социальная практика, немыслимая даже для французского или немецкого крепостника – Лев Толстой учил своих крестьян в школе, ВНИКАЯ ВО ВСЕ ТОНКОСТИ, и считал это самым важным делом в своей жизни.

Это же было верно для современной Восточной Украины. Но для Правобережья с многочисленными польскими помещиками уже нет. А в Галиции процветало самое настоящее рабство, когда людей столетиями держали в погребе и социально запинали до состояния огрызающихся зверей.

Этих зверей мы и видим сейчас. На Украине отказались от великой русской культуры и остались наедине с тем, что таилось внутри – с атавизмом подавленной рабской психологии. И государство, ещё недавно выпускавшее аэрокосмическую технику, скатилось до уровня империи Туссена Лувертюра.

______________________

Галковский прямо-таки эпичен. Великолепно продемонстрировал разницу между русским дореволюционным обществом, которое принято с легким презрением считать "крепостническим", "архаичным", и западным (либеральным). Естественно, сравнение это явно не в пользу благословенных демократических миров. Что впрочем и неудивительно - у русских ВСЕГДА было куда больше любви и уважения к человеку и его достоинству, чем в западноевропейских социумах. По форме больше половины населения страны в России могло быть несвободным. Однако, участь формально свободного английского рабочего была куда ужасней и печальней, чем судьба русского "крепостного раба".

Пусть за меня скажет Александр Сергеевич:



"Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса встанут дыбом от ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! какое холодное варварство с одной стороны, с другой какая страшная бедность! Вы подумаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Смита или об иголках г-на Джаксона. И заметьте, что все это есть не злоупотребления, не преступления, но происходит в строгих пределах закона. Кажется, что нет в мире несчастнее английского работника, но посмотрите, что делается там при изобретении новой машины, избавляющей вдруг от каторжной работы тысяч пять или шесть народу и лишающей их последнего средства к пропитанию...

У нас нет ничего подобного. Повинности вообще не тягостны. Подушная платится миром; барщина определена законом; оброк не разорителен (кроме как в близости Москвы и Петербурга, где разнообразие оборотов промышленности усиливает и раздражает корыстолюбие владельцев). Помещик, наложив оброк, оставляет на произвол своего крестьянина доставать оный, как и где он хочет. Крестьянин промышляет чем вздумает и уходит иногда за 2000 верст вырабатывать себе деньгу... Злоупотреблений везде много; уголовные дела везде ужасны.

Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить нечего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны. Путешественник ездит из края в край по России, не зная ни одного слова по-русски, и везде его понимают, исполняют его требования, заключают с ним условия. Никогда не встретите вы в нашем народе того, что французы называют un badaud (ротозей), никогда не заметите в нем ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чужому. В России нет человека, который бы не имел своего собственного жилища. Нищий, уходя скитаться по миру, оставляет свою избу. Этого нет в чужих краях. Иметь корову везде в Европе есть знак роскоши; у нас не иметь коровы есть знак ужасной бедности.

Наш крестьянин опрятен по привычке и по правилу: каждую субботу ходит он в баню; умывается по нескольку раз в день... Судьба крестьянина улучшается со дня на день по мере распространения просвещения... Благосостояние крестьян тесно связано с благосостоянием помещиков; это очевидно для всякого. Конечно: должны еще произойти великие перемены; но не должно торопить времени, и без того уже довольно деятельного. Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества..."


Почитайте Дениса Фонвизина (XVIII столетие), его записки о путешествии по Германии, Италии, Франции. Общие оценки - аналогичны:



"Не понимаю, за что хвалят венецианское правление, когда на земле плодоноснейшей народ терпит голод. Мы в жизни нашей не только не едали, даже и не видали такого мерзкого хлеба, какой ели в Вероне и какой здесь все знатнейшие люди едят. Причиною тому алчность правителей. В домах печь хлебы запрещено, а хлебники платят полиции за позволение мешать сносную муку с прескверною, не говоря уже о том, что печь хлебы не смыслят. Всего досаднее то, что на сие злоупотребление никому и роптать нельзя, потому что малейшее негодование на правительство венецианское наказывается очень строго. Верона город многолюдный и, как все итальянские города, не провонялый, но прокислый. Везде пахнет прокислой капустой. С непривычки я много мучился, удерживаясь от рвоты. Вонь происходит от гнилого винограда, который держат в погребах; а погреба у всякого дома на улицу и окна отворены".

"Вообще, сказать могу беспристрастно, что от Петербурга до Нюрнберга баланс со стороны нашего отечества перетягивает сильно. Здесь во всем генерально хуже нашего: люди, лошади, земля, изобилие в нужных съестных припасах, словом: у нас все лучше и мы больше люди, нежели немцы".


Пушкин и Фонвизин вовсе не были придворными охранителями, напротив, это были люди свободных (порой даже либеральных) убеждений и готовые всегда критиковать действительность. А, главное, это были люди перед собой, внутренне честные. Они писали то, что искренне думали. Но разве это убедит мерзавцев, для которых русофобия стала чем-то сродни религии? Нет, конечно. Несмотря на очевидные исторические факты они продолжают и продолжают нам с упоением рассказывать о какой-то "рабской" и "отсталой" России. О стране с примитивными феодальными порядками, подавляющее большинство населения которой - была забитой, невежественной, рабской, нищей "быдло-массой". Так они думают про крестьянство, которое подарило всем нам богатейшую народную культуру, весь наш фольклор, которым восхищались и которое искренне любили все великие деятели и персоналии мировой русской культуры.

О чем говорить с этими омерзительными русофобами? Презрение которых к собственной стране основано, в первую очередь, на их же неграмотности.

Историк Соловьев писал о крепостном праве: "вопль отчаяния государства, находящегося в безвыходном экономическом положении". Но даже этот вопль отчаяния был не столь протяженным, как многим кажется. Все почему-то забывают, что то самое "крепостничество", которым нас так усиленно стращают, - это относительно небольшой период отечественной истории, по хорошему - полтораста лет. В Австрии, кстати, его отменили всего на 12 лет раньше, чем в России. В Пруссии - на 50.

А еще все любят забывать, что доля крепостных крестьян никогда не была у нас абсолютной. По данным историка Готье по ревизиям 1743, 1763 и 1783 годов непосредственно крепостных было около 53% от числа всех крестьян, остальные принадлежали государству. В России существовали целые провинции, в которых крепостного права не было вовсе. Например, Сибирь или Поморье. Что характерно, на европейских территориях, постепенно входивших в состав России, процент крепостных был заметно выше. Показательным является пример Прибалтики, где 85% от общего числа крепостных принадлежали барину. На протяжении всего XIX века число крепостных быстро сокращалось, так как они активно переходили в другие сословия. К примеру, с 1816 по 1856 год таковых было миллион мужчин(!). Последняя ревизия перед отменой крепостничества в 1857 году насчитала, что от всего населения только 34% составляли крепостные крестьяне.

Мерзавцы-русофобы любят рассказывать про ужасы крепостнической жизни, символом которых стала помещица Салтычиха. Точнее они ничего не рассказывают конкретного, они просто говорят, что жизнь была ужасной и многозначительно поясняют: "Салтычиха".

Предоставим слово американскому историку, специалисту по России и СССР, Ричарду Пайпсу ("Россия при старом режиме"):



"Особенно важно избавиться от заблуждений, связанных с так называемой жестокостью помещиков по отношению к крепостным. Иностранные путешественники, побывавшие в России, почти никогда не упоминают о телесных наказаниях - в отличие от посетителей рабовладельческих плантаций Америки.

Пропитывающее XX век насилие и одновременное «высвобождение» сексуальных фантазий способствуют тому, что современный человек, балуя свои садистические позывы, проецирует их на прошлое; но его жажда истязать других не имеет никакого отношения к тому, что на самом деле происходило, когда такие вещи были возможны. Крепостничество было хозяйственным институтом, а не неким замкнутым мирком, созданным для удовлетворения сексуальных аппетитов.

Отдельные проявления жестокости никак не опровергают нашего утверждения. Тут никак не обойтись одним одиозным примером Салтычихи, увековеченной историками помещицы-садистки, которая в свободное время пытала крепостных и замучила десятки дворовых насмерть. Она говорит нам о царской России примерно столько же, сколько Джек Потрошитель о викторианском Лондоне.

Там, где имеются кое-какие статистические данные, они свидетельствуют об умеренности в применении дисциплинарных мер. Так, например, у помещика было право передавать непослушных крестьян властям для отправки в сибирскую ссылку. Между 1822 и 1833 гг. такому наказанию подверглись 1 283 крестьянина. В среднем 107 человек в год на 20 с лишним миллионов помещичьих крестьян — это не такая уж ошеломительная цифра".


Кстати, насчет Салтычихи предлагаю вам следующий эксперимент провести. В следующий раз, когда кто-то про нее брякнет в разговоре или споре, попросите назвать имя еще одного (любого) русского помещика, мучившего и убивавшего крестьян. И когда в ответ прозвучит тишина, скажите этому придурку, что он потому и знает имя Салтычихи, что сей случай был вопиющим, исключительным. Пришлось даже в учебниках по истории написать.

Между прочим, кто читал учебники внимательно, должен помнить - злодейку в крепостнической России сурово наказали. Салтыкова Дарья Николаевна была приговорена:

- к лишению дворянского звания;

- к пожизненному запрету именоваться родом отца или мужа (запрещалось указывать своё дворянское происхождение и родственные связи с иными дворянскими фамилиями);

- к отбыванию в течение часа особого «поносительного зрелища», в ходе которого осуждённой надлежало простоять на эшафоте прикованной к столбу с надписью над головой «мучительница и душегубица»;

- к пожизненному заключению в подземной тюрьме без света и человеческого общения (свет дозволялся только во время приёма пищи, а разговор — только с начальником караула и женщиной-монахиней).

Узница содержалась в полной темноте, лишь на время приёма пищи ей передавался свечной огарок. Салтычихе не дозволялись прогулки, ей было запрещено получать и передавать корреспонденцию. По крупным церковным праздникам её выводили из тюрьмы и отводили к небольшому окошку в стене храма, через которое она могла прослушать литургию.

Вот такая у нас была Россия. В период расцвета(!) крепостничества. На его взлете, так сказать.

Дети и внуки этих мощных натур будут покорять Космос и (в очередной раз в русской истории) брать Берлин:








С удовольствием плюю в лицо всем клеветникам моей Родины.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 46 comments