arguendi (arguendi) wrote,
arguendi
arguendi

Судьба человека

Дневниковая запись Л.А. Тихомирова. 18 сентября 1889 г., понедельник.


Я все эти дни читаю Толстого. У него бывают блистательные места: «Человек умирает только от того, что в этом мире благо его истинной жизни не может уже увеличиться, а не от того, что у него болят легкие, или у него рак, или в него выстрелили или бросили бомбу».

Эта мысль очень глубокая. Я уже давно замечал нечто в этом роде: гибель человека, что-то такое отслужившего, что-то такое исполнившего, неведомое ему.

Но дело не в одном благе. Оно, может быть, связывается с прочим. По смыслу определения церковью божества, оно должно быть так: Бог, сказано, посылает каждому столько блага, сколько тот может вместить. Но это лишь одна сторона дела. Наблюдая жизнь, я давно замечал, что мы, люди, - орудия чего-то. Так, во времена моей революционной жизни, я замечал и говорил с досадой, что есть какая-то сила, которая держит революционеров на известном среднем (очень невысоком) уровне, не допуская ни гибели, ни серьезного усиления. Как только силы вырастали до чего-то серьезного, они немедленно срезывались чистым, судя по внешности, случаем; на краю гибели тот же случай обязательно выручал. Это относилось и к личностям, и воспитало у меня тогда уверенность, что, пока человек верно исполняет что-то такое, - он не погибает. Тогда я думал, что это нечто есть революция, и некоторое время это положительно казалось фактом. Потом дело изменилось. Гибель Александра Михайлова и Клеточникова, двух людей, единственно угрожавших серьезно потрясти правительство, - была ultra-нелепа, детски глупа. Но более всего поразила меня смерть государя Александра Николаевича.

Почему удался этот заговор, самый нелепый из всех? И удался в то время, когда сгибли уже все самые страшные силы заговора (Михайлов, Клеточников, Желябов, Баранников, Колодкевич) и куча помельче... Мина на Садовой - не удается, а нелепейшие бомбы мальчишек, руководимых все же бабой [С.Перовской] - удаются! Случись и на этот раз государю спастись, можно ручаться, что покушения бы прекратились. Это несомненно. Уже и без того ни одна душа среди заговорщиков не верила в возможность преступления.

Но этого мало. Когда Рысаков бросил свою бомбу, государя еще раз спас Бог. Почему же государь остался, не уехал, что было возможно? Мало того: вдали стоит в толпе Гриневицкий с бомбой в платке, но не смеет и не может броситься. Его немедленно же схватили бы. И что же? Государь сам идет к нему... Зачем? Почему именно в эту сторону? Надобности не было, ни цели. Государь шел, подошел к самому Гриневицкому, и только поэтому последний мог бросить свою бомбу... Все это было совершенно необычайно и тогда же поразило меня изумлением.

Государь погиб в ту минуту, когда были истощены все средства преступления, когда враги его уже не могли ему повредить. Дело не в нашем человеческом суде. Конечно, покойный государь был человек добрый, по-видимому, достойный самой счастливой жизни. Нельзя понять его страшной участи в смысле наказания. За что, в самом деле? Нам неизвестно, чтобы он грешил больше кого другого, и уже конечно - сотни миллионов людей были грешнее его. Но рука чего-то Высшего видна была тут слишком ярко.

Толстой не допускает возможности, чтобы страдания одного человека могли иметь целью спасти других. Но Христос пострадал только для этого. Нам не спрашивать отчета у Бога...
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments